Реминисценции или Записки сивого меринаСтанислав Константинов
РЕМИНИСЦЕНЦИИ – от греч. reminiscensio – отрывочные, смутные воспоминания о чём-то.
Отрывок из книги
Моему любимому,
давно и навсегда мёртвому,
городу Припять
Автор

Антон босой, в одних трусах, загорелый до копчёности, бредёт по лугу, залитому прозрачной тёплой водой.

Мягкая шёлковая луговая трава обнимает щиколотки и тянется следом, не отпуская. Луг огромный – широкий и длинный-длинный… Он тянется по всей Широкой Балке, тоже длинной, как собачья песня.

В самом низком его месте течёт речушка без названия, совсем неширокая и мелкая, поросшая камышом. Вода в ней чистая и стоя на мостике через речку, можно видеть всю водную живность, шуструю и деловую.

По обе стороны луга – односторонние улицы с убогими глиняными домами, крытыми камышом, построенными сразу после войны. Эти две улицы и являются хутором Широкая Балка, а между собою разнятся названиями – Чёрная сторона и Красная сторона. Названия не имеют никакого отношения ни к анархистским знамёнам, ни к Красной армии, хотя здесь широко гуляли, положив немало народа, и те, и другие: просто на левом берегу реки земля чернозёмная, а на правом – почти чистая глина. Пройти и проехать после хорошего дождя здесь можно разве на танке. И то, со специальными гусеницами.

Бабушка живёт на Чёрной стороне. Её дом, самый крайний по балке, прячется в густом роскошном саду. Мимо дома проходит дорога, одним краем стремясь в город Горловку, а другим убегая в поле, за которым село Железное, плавно переходящее в посёлок Новобратское.

Антону семь лет и осенью он пойдет в школу. А сейчас вокруг звенит сверчками и прыгает кузнечиками последнее дошкольное томное знойное лето.

В его руках удочка из сухой корявой палки и баночка с червяками. Он вышел на рыбалку, половить в речушке пескарей и сельдявок, но ночью из водохранилища, откуда вытекает речка, сбросили воду. Теперь она залила весь луг, и будет стоять дня три-четыре, и о рыбалке можно забыть. Это Антона вовсе не расстраивает, скорее наоборот: рыбалка бывает каждый день, а разливы – очень редко. А всё что редко интереснее каждодневного. Он прячет удочку с червями в ветках растущего здесь дерева и бежит по лугу, поднимая мириады брызг, и ему кажется, что он низко летит над водой.

Из бабушкиного сада слышатся крики:

– Гарря! Гар-ря! Гар-ря, проклятые! Шоб вы сдохли, паразиты! Когда ж вы уже наедитесь, паскуды, шоб вы полопались! – Это баба Дуня, высокая, худая и подвижная, в отсутствие сбежавшего на речку Антона гоняет скворцов, а по-местному – шпаков, пристрастившихся к вишням.

Обычно это обязанность Антона: каждый час бегать по саду и орать истошным голосом «Гаря!», пугая скворцов. Пугание действует на них крайне слабо, как и стоящие по саду чучела, которые бабушка называет «опудала» и, не успевает Антон закончить процесс изгнания наглых птиц в одном углу сада, как они уже сидят в другом, спокойно клюя ягоды. Их не останавливают даже тела мертвых сородичей, развешанные на ветках.

– Антон, паразит чахоточный! – кричит бабушка и голос её эхом прыгает по разлившейся воде, нарушая томную гармонию летнего дня. – Ты куда пропал?! Быстро домой, я за тебя шпаков гонять буду?! Ну, подожди, приедет батько, я ему всё расскажу!

Антон присел в воде и рассматривает сидящую на стебельке бабочку, эту порхающую сказку. Он слышит крики и угрозы, но знает, что бабушка жалуется отцу очень редко, если внук уж совсем плохо себя ведёт. Он подпрыгивает повыше и плашмя падает в тёплую воду.

Бабушка любит Антона, как своего первого внука. Она помнит его с рождения, потому что хоть и родился Антон в роддоме Новобратского, но жили они тогда все здесь и сюда его привезли, здесь он учился ходить и говорить, здесь он делал первую шкоду. Это потом отец Антона с мамой построили в Новобратском дом и переехали туда, навещая бабушку летом и на всё лето сдавая ей Антона, поскольку дом очень долго достраивался и маме с отцом летом было не до Антона.

Весь бабушкин двор огорожен забором из вертикальных толстых палок и горизонтальных сухих веток от деревьев, где-то переплетённых, где-то прибитых, где-то привязанных. Потом забор самоукрепился проросшим непроходимым кустарником по имени «дереза» и превратился в непреодолимую стену.

Со стороны улицы – въезд во двор. Просто въезд, без ворот. А в сторону речки уходит тропинка в траве, по которой бабушка ходит к колодцу на Красной стороне. У бабушки имеется и свой колодец прямо во дворе, выкопанный ещё дедом Антона, но в том, на Красной, вода вкуснее.

Дед Игнат ушёл от бабушки давно, ещё до рождения Антона. Он ушёл с рассветом, на базар в Горловку, и пропал навсегда.

Уже потом, несколько лет спустя оказалось, что дед уехал в далекий город Армавир и только изредка присылал оттуда письма и то не бабушке, а их живущей в Горловке старшей дочке Лиде, тётке Антона. В письмах он расписывал, как счастливо живет с новой женой, какой у него дом и двор – полная чаша. Дед был редким авантюристом и вруном, ему никто не верил, но бабушка, узнав о письме, плакала вечерами, лёжа на кровати в пустой тишине дома под потрескивание фитиля в керосиновой лампе, таинственно освещавшей комнату и бесконечный брёх собак на хуторе. Антон лежал рядом, прижавшись к бабушке, и тоже плакал, оттого что плакала бабушка, хотя и не понимал причины её слёз.

Потом бабушка стихала и лежала, прислушиваясь к звукам гулкой тишины ночи. Где-то заходились в лае собаки, изредка ухала сова, верещали лягушки в реке и стрекотал невидимый и вездесущий сверчок. Двор за окном был залит ярким светом полной луны, блёклым желтым блюдцем повисшей над сараем.

Вокруг было тревожно и тихо. Только громко щелкали в темноте своими шестерёнками старенькие ходики на стене да доносились звуки из хлева.

Бабушкин дом начинался прямо с хлева.

Тут, в загородке, утробно хрюкал кабанчик размером с небольшой автомобиль, а рядом на дощатом помосте стояли три козы, с горизонтальными зрачками, поочередно бестолково блеющие. На загаженном глиняном полу толклись куры, протяжно и подозрительно «кокая». Их опекал петух, нагло-рыжий и заносчивый, всегда готовый показать любой своей наложнице ее истинное место в этом мире.

В определенное время у кого-то из коз находились один-два козлёнка, смешные и шелковистые, белые до необычайности, брыкливо мотающиеся по хлеву и сыплющие мелкими шариками; а вместе с курами начинали кататься мягкими желтыми пушистыми мячиками цыплята. В хлеву торжествовало такое обилие животных запахов, что захватывало и спирало дух.

В самом доме две комнаты. В первой стоит печка, когда-то давно крашеный голубой краской стол, накрытый истёртой до дыр клеёнкой, с тремя такими же голубыми табуретками, расшатанными намертво, а в углу под стеной живет железная кровать с панцирной сеткой, беспробудно зелёного цвета, на которой спит бабушка.

Во второй комнате находился большой комод с бабушкиной одеждой и самыми важными документами, покрытый байковым покрывалом с русалками. Ещё была кровать с никелированными шариками, на которой спали гости и внуки, а строго посредине комнаты стоял круглый стол и четыре стула, будто вот-вот должны прийти гости и усесться вокруг, и налить, и выпить, и запеть широкую и привольную песню, почти похожую на волчий вой в его самой радостной части.

Здесь везде пахло глиняным полом, оскоминным угольным дымом от печки, лампадным маслом от большой иконы в углу, с Богоматерью и Младенцем, увитой сказочными цветами из фольги, проволоки и воска, а летом всегда было прохладно и чисто.

Вечерами, когда Антон уже должен был видеть третьи сны, бабушка становилась на колени перед образами с лампадкой и начинала бубняще молиться. Всех слов Антон не мог расслышать, но истово повторявшееся «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков – аминь», произносимое бабой Дуней часто и почти безнадёжно, вызывало у Антона тоскливое ощущение безусловной конечности сегодня и сомнение в наступлении завтра.

На Троицу бабушка приносила луговой травы и веток, траву рассыпала по полу, а ветки вешала на стенах. Все комнаты становились сказочно таинственными, запах сочной и влажной травы заглушал все остальные и казалось, что ты опять на лугу, откуда только что прибежал, расчёсывая синие от холода ноги в цыпках. С тех пор для Антона запах травы всегда запах праздника. И ожидание его конца.

У бабы Дуни большие крепкие узловатые руки, почти чёрные от загара, с обломанными потрескавшимися ногтями, ещё более черными, чем руки. Этими руками целый день она «поралась» по хозяйству, ублажая и истошно блеющих коз, и истерически визжащего кабанчика, и бестолково гребущихся у хлева кур, и царственного петуха, не способного ни к чему, кроме как размножению собственной плоти путём трамбования кур. И вся бабушка, с головой, запеленатой в тонкий выцветший платок, в непонятного колера заношенной юбке чуть ниже колен, с тонкими ногами цвета пережжённого кирпича, обутыми в стоптанные тапочки с дырками, сама походила на усталую то ли курицу, то ли индюшку, прожаренную солнцем, горемычно суетящуюся в отсутствие собственного петуха.

Среди обыденных дней хутора, наполненных застывшим гулом шмеля, мгновенным чёрным взблеском снующих ласточек и призрачным бесшумным протеканием ящериц в сочной густой траве, наступал определённый день, когда баба Дуня вставала чуть раньше обычного (обычно она вставала с третьими петухами) и затевала напряжённую кутерьму.

Тихо прокравшись в спящее семейство птичьих, она высматривала только ей известную курицу, намеченную к закланию именно сегодня, задирала повыше и так коротковатую юбку и начинала тихую, но неотвратимую охоту.

В отличие от своих соседок, бабушка курей не режет и не рубит топором, как здесь принято. Поймав заполошно орущую сонную курицу, она суёт её тело под мышку и прижимает левой рукой. Правой бабушка держит курицу за голову. Выйдя во двор и замерев на мгновение, она говорит:

– Прости мне, Господи!.. – при этом отпускает курицу левой рукой из-под мышки, а правой даёт курице взмыть ввысь и тут же резко дергает её вниз. В результате всех этих действий голова курицы остаётся в правой руке бабушки, а тело пернатой резво бежит по траве двора, обагряя её кровью из обезглавленной шеи. Потом бабушка потрошит обречённую и принявшую судьбу курицу, смалит на маленьком костерке, расчленяет на положенные части и бросает в чугунок, стоящий внутри конфорок на плите во дворе под грушей.

Она варит борщ…

Такого борща, какой варила бабушка в антоновом детстве, Антону не суждено есть больше никогда. Может, курицы были особые, может свежие помидоры или картошка с капустой, а может печка во дворе, под дикой грушей, топившаяся дровами из вишни и сливы, где в большом чугунке варился этот борщ. Но борщ, бабушкин борщ, остался в памяти Антона навсегда.

Он был лёгкий и почти прозрачный, его можно было есть бесконечно много и всё равно хотеть ещё. Но, наевшись, ты два дня ходил сытый, не желая ничего. Разве только ещё борща… А запах! Какой сумасшедший, какой божественный запах был у него!..

И вообще – настоящий борщ – это не «шти» какие-то и не овощной суп, который и собаки жрать не станут. Настоящий борщ… настоящий борщ это то, что варила бабушка на печке, под большой дикой грушей.

В такой день к бабушке приезжали её сыновья: Николай, Женька и Васька, отец Антона.

В саду, под тенью яблони или груши, на земле расстилалась почти новая скатерть, и братья устраивались вокруг неё, категорически отказываясь использовать стол.

Бабушка ставила на скатерть всё, что давал огород, порезанный хлеб, ложки и вилки, рюмки и бутылку с залитой сургучом пробкой и, наконец, рядом ставила большой чугунок с горячим борщом. Вокруг стола бросались одеяла, на которые все и рассаживались.

Ударом в дно выбивалась пробка из бутылки, булькала водка в гранёные рюмки на ножках, из мутного зеленоватого стекла, кто-то произносил первый, недлинный тост:

– Ну, за материн борщ! – и начинались долгие посиделки, до самой глубокой ночи, когда яркие и такие близкие звёзды выстраивались в созвездия и кружили космический хоровод Млечного пути.

Бабушка тоже садилась с сыновьями, ей тоже наливали полную рюмку, она отвечала:

– Спасибо! – на тост, отпивала пол рюмки, морщилась, говорила: – Ох, и крепкая ж, зараза!.. – и допивала рюмку до конца.

Закусывала, наливала черпаком борщ по мискам и все ели его и хвалили.

Антон вертелся рядом, слушая весёлые и серьёзные разговоры расслабленных взрослых, где его отец всё пытался учить жить своих, по его понятиям, безалаберных братьев, а те отшучивались. Потом, когда совсем темнело, он ложился на край одеяла, лицом вверх и чёрное небо космоса втягивало его в себя, вызывая ужас и наслаждение одинокого блуждания среди звёзд.

Уже в самую ночь гости уезжали по домам, в Новобратское, а бабушка убирала со стола и брала на руки спящего Антона. Она вносила его в дом и, не раздевая, укладывала на кровать.

Но борщ из курицы бывал не каждый день. Каждый день было козье молоко. Молоко с хлебом и без хлеба, с кашей и без каши. Чаще всего бабушка готовила «тюрю»: наливала в миску молока и крошила туда хлеб. Антон садился, брал ложку и уписывал эту «тюрю» за обе щёки. Если за Антоном не было провинности, а это бывало редко, то в молоко добавлялся сахар.

По субботам и воскресеньям бабушка ходила на базар, на шахту «19-20». Она носила на себе две перемётанные корзины на плече и два ведра в руках. В них были – по сезону – вишни, яблоки или сливы. Когда Антон просыпался, бабушка уже возвращалась и приносила пару конфет:

– Хоть ты и не заслужил… – бурчала она.

Антон соглашался, но конфеты брал, свято надеясь исправиться.

Баба Дуня была весёлой и зычной, часто смеялась, прикрывая частично беззубый рот ладонью, весь день носилась по двору, по саду, по лугу, решая все возникающие проблемы своего хозяйства.

Иногда, уже к вечеру, они садились с соседкой бабой Лушкой, такой же одинокой, как и баба Дуня, ставилась бутылка самогонки, закуска и две подружки сидели допоздна, говоря обо всём и про всех, жалуясь друг другу и на детей, и на их жен, и на внуков, и на саму свою судьбу, так странно-изогнуто тащившую их по жизни.

Насидевшись, они расходились, и баба Дуня шла спать к уже давно спавшему Антону.

Она долго лежит отрешённо, с открытыми глазами, уставившись в низкий потолок с выпирающими деревянными балками, потом, гладя по голове Антона заскорузлой рукой, почти неслышно начинает петь свою любимую:

Їхали козаки із Дону додому,
Підманули Галю – забрали з собою.
Ой ти Галю, Галю молодая,
Підманули Галю – забрали з собою.

Бабушкин голос тихо, тоскливо и одиноко плывёт в маленьком доме, среди цоканья ходиков, вздыхающей во сне живности – «худобы» – в хлеву и бесконечного задумчивого лая и воя собак по хутору, вторящих этой страшной песне о Гале, над которой козаки надругались и потом сожгли, привязав косами к сосне и разложив костёр.

Бабушка поёт и плачет, но Антон этого не видит, он сейчас, во сне, кусает огромное красное яблоко.

И в детстве день – такой растянуто долгий и яркий, а ночь – такая короткая и мгновенная, как всплеск рыбы в реке, и такая же полная и влажная.

И ещё радостно орёшь тонким мальчишеским голосом:

– Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось?! – и хохочешь, и не веришь, когда она смолкает на пятом «ку-ку».

И ещё не снятся многозначительные длинные вещие сны, а снятся короткие, лёгкие, радостные, светлые и быстрые, как полёт стрекозы.

И ещё не приснился самый страшный в жизни сон: умерла мама. И ты ещё не забился, крича, в бесконечной безысходности этого сна, из которого мама – совсем живая и такая близкая! – выводит тебя, маленького и взъерошенного, причитая встревоженным сонным голосом: «Всё будет хорошо! Всё будет хорошо, мой маленький!.. Ложись на другой бочок и тебе приснится хороший сон…»

И ты снова засыпаешь, ещё не веря, но уже веря в смерть…

Реминисценции или Записки сивого меринаСвою первую книгу, роман-трагикомедию “РЕМИНИСЦЕНЦИИ или Записки сивого мерина” я писал 18 лет и она родилась совершеннолетней.
Писал так долго потому что знаю “Закон графомана”: “Если можешь НЕ писать – НЕ пиши”. Вот и пытался не писать. Не получилось, к сожалению…
Неожиданно для меня,”Записки…” обрели бешеный успех в широких читательских кругах, квадратах, треугольниках и трапециях. И читатели стали просто категорически требовать, чтобы писал ещё. И, лучше всего, продолжение романа.
Удивлённо запутавшись, написал вторую книгу, в жанре “современная пастораль”, на украинском языке, с названием “Сутінки” (по-русски “Сумерки”) – на совершенно иную тему, с другими героями. Растущее число почитателей стало активно поглощать и этот мой опус.
Окончательно удивлённый но испуганный: так, сдуру, и писателем стану ещё! – недавно закончил третью книгу, снова на русском, с названием “Лето в ожидании дождя”, в жанре “весёлые хрени, поцарапанные грустью”. Там – снова об ином, с иными героями.
Если у вас нормально с чувством юмора, если не окончательно отупели от телевизора – начните читать мои тексты. И вам понравится! Хотя и не всем. Но это нормально. Водку тоже не все любят. :-) Как и пиво…
Здесь – кусочки из книг.
С искренним уважением ко всем – Автор.
P.S. Желающие приобрести книги – пишите мне в личку, отсюда: “Отправить письмо автору”. Все письма я получаю.
P.P.S. Наблюдая неистребимый и непросыхающий интерес к моим “Сутинкам”, добавил ещё одну, вторую главу из книги.
Отправить письмо автору

VN:F [1.9.10_1130]
Рейтинг: 4.5/5 (Голосов: 6)
Книги о Чернобыле: Станислав Константинов - Реминисценции или Записки сивого мерина, 4.5 out of 5 based on 6 ratings
Опубликовать в:
  • Facebook
  • В закладки Google
  • email
  • Twitter
  • Добавить ВКонтакте заметку об этой странице
  • Мой Мир
  • Яндекс.Закладки
  • LiveJournal
  • Google Buzz
  • Одноклассники
  • Blogger

Один комментарий

  1. Огромное спасибо автору за книгу.
    Замечательно, читается взахлеб и на одном дыхании. Перечитывал 3 раза!
    Очень рекомендую!!!

Оставить комментарий